• A
  • A
  • A
  • АБВ
  • АБВ
  • АБВ
  • А
  • А
  • А
  • А
  • А
Обычная версия сайта
Важные объявления 1

Сад краеугольных камней (Знание-Сила, 2/2012)

Ирина Прусс


Книга Ирины Савельевой и Андрея Полетаева «Классическое наследие» (Москва, издание ГУ–ВШЭ, 2010) посвящена анализу классики общественных наук ХХ века – смыслу этого феномена, его влиянию на современное развитие науки, его границам и изменению этих границ во времени и пространстве. По ходу тщательного и многомерного исследования, лежащего в основе книги, обнаружилось несколько парадоксов, которые позволяют увидеть мир науки и высшего образования в непривычном ракурсе. Изящество и богатство культурных ассоциаций выражается во всем, в том числе – в эпиграфах, которые мы позаимствовали у авторов для этой статьи.


 

На полку или вон с корабля современности?

Классика – собрание трудов, созданных достаточно давно, а наука развивается динамично. И что нам толку в старых книгах пусть даже очень заслуженных людей?

А тут еще феминистки, политкорректность, мультикультурализм. Именно из лагеря самых передовых (не без экстремальности) идей зазвучали призывы сбросить с корабля современности всю классику общественных наук, прежде всего социологии. Как пишет о такой постмодернистской бомбардировке социолог Питер Баер, «согласно этим критикам, классические тексты воплощают все зло западной интеллектуальной традиции: ее неоправданные научные претензии, ее исключающую женщин маскулинность и отсутствие приверженности к угнетенным. Чрезмерное увлечение классическими работами тем самым означает поклонение текстам, давно выброшенным на свалку истории, представляющим собой допотопное, элитистское и «гегемонистское» принижение знания и «жизненного опыта» подчиненных групп, особенно меньшинств и женщин».

«Новые книги воскрешают и подновляют старые идеи, старые книги предлагают новые идеи и вдохновляют на их создание».

Эдвард Бульвер-Литтон. Заметки о культуре мышления, 1864.

В солидной, респектабельной экономике обходятся без публичных скандалов на палубе хотя бы потому, что экономическая наука – дама постарше. «Как порядочная и устоявшаяся наука, – пишут И. Савельева и А. Полетаев, – экономика оказалась мало чувствительной к идеям мультикультурализма, гендеризма, политкорректности и постмодернизма» (что, по словам авторов, «безусловно. говорит о ее зрелости и «научности»). Это не значит, что внутри экономической науки не происходит никаких «разборок» по поводу того, кто классик, кто неоклассик, а кто вообще не из этого класса, как сказали бы древние римляне. Но споры здесь идут действительно без скандалов и в основном по содержательным научным, а не политическим основаниям; так, великий Джон Мейнард Кейнс в «Общей теории занятости, процента и денег» (1936) назвал классиками предшествующих экономистов, начиная с Риккардо, которые считали, что сбережения равны инвестициям, а неоклассиками – тех, кто полагает, что они не обязательно равны (то есть Джона Хикса, Ральфа Хоутри и себя). В таком контексте «классик» – нечто не столь современное и передовое, как нео-, что можно понять, даже не зная, равны ли на самом деле инвестиции сбережениям. Вообще список классических теорий во многом зависит от угла зрения: теорию относительности считали модернистской (неоклассической) на фоне основного корпуса физических теорий и классической (то есть чуть отставшей от того, что происходит на фронтире теоретической физики), когда противопоставляли ее квантовой теории.

«Первый вариант составленного нами списка пришлось забраковать. Несомненно, Темза в своем верхнем течении недостаточно судоходна, и по ней не сможет подняться судно, которое вместит все, что мы сочли необходимым взять с собой в путешествие. Мы разорвали список и озадаченно посмотрели друг на друга.

Джордж сказал: Так ничего не выйдет. Нужно думать не о том, что нам может пригодиться, а только о том, без чего мы не сможем обойтись».

Джером К. Джером. Трое в лодке, не считая собаки, 1889.

Так что же, собственно, представляет собой научная классика? Собрание работ, которые в свое время сыграли большую роль в развитии научной теории и теперь, отлитые в мраморе и покрытые благородной книжной пылью, стоят на полках как напоминание о былых заслугах?

Разные подходы к классике – это разные подходы к развитию науки. Одни видят это развитие как чисто кумулятивное, прямолинейное и однонаправленное. Тогда вся классика давно ассимилирована последующими научными достижениями и присутствует в настоящем в «снятом» виде, не представляя особого интереса для наших современников в том виде, в котором некогда была создана. Ну, разве что как иллюстрация к истории идей. Это «линейная модель развития идей, – пишет психолог Роман Возняк, долго разбиравшийся с классикой своей науки, – задаваемая последовательностью рождение – пересмотр – замена – устаревание». Это, кажется, стандартное отношение к трудам отцов-основателей дисциплины или фундаментальной теории большинства ученых, которые работают в естественных и технических науках. Но сегодня, продолжает Возняк, «многие общепринятые «истины» из истории психологии рассматриваются как гораздо более сложные, контекстуализированные и открытые для интерпретации, чем казалось когда-то».

Это о другом подходе: о развитии науки как сложном процессе, который подчиняется не только внутренней логике, но и многим «привходящим» обстоятельствам: представлениям о природе и обществе, принятым в данную эпоху, социальным и психологическим мотивам ученого и так далее. Тогда речь идет об анализе интеллектуальной истории, то есть идей в интеллектуальном, социальном, политическом контексте эпохи. Для первых важна актуальность, для вторых – приоритет, история заимствований.

Первые («презентисты»), убежденные в том, что отцы-основатели решали те же проблемы, что решаются и сегодня (история развивается медленно, не только история развития науки, но и история вообще), пишут, например: «Когда Вебер говорит нам о бюрократическом кошмаре своего общества, он также говорит нам о нашем мире» (Алан Дэйв). Для вторых («историцистов») бесспорно, что история развивается достаточно быстро, что «настоящее помещается на маленьком пятачке»; все остальное требует серьезного исторического, социального и психологического анализа на фоне эпохи. И что проблемы, которые решали классики, не могут быть теми же самыми и стоять точно так же перед современным обществом. Первые «переводят» классические идеи на современный формализованный язык; вторые пытаются понять эпоху, в ее контексте – развитие мысли отцов-основателей.

Но в конечном итоге все согласны в том, что следует считать классикой: то, что считает таковой научное сообщество; то, что изучают в процессе профессионального обучения (в классах); то, что содержит идеи, актуальные и сегодня, а также потенциал будущего развития науки. Более того, все в основном называют одни и те же имена классиков и классических работ. Расходятся они только в обосновании списка великих.

 

В классах учат классике

Историк экономической науки говорит о том же, что и профессор Пешель в известном изречении, что войну с австрияками выиграл прусский учитель: об огромной власти обучающих над судьбами страны. Один из инструментов этой власти – труды классиков, которые неизменно и обязательно присутствуют хотя бы в вводных курсах профессионального образования, в том числе социологического, психологического и экономического.

В самом деле?

Ну разумеется: имена классиков постоянно звучат в университетских аудиториях – хотя бы в виде эпонимов (открытия, методы, теории, носящие имя своего создателя). Однако, внимательно всмотревшись в эпонимы, быстро убеждаешься, что большая их часть носит чисто технический характер. В социологии, например, почти все они относятся к конкретным техническим методам измерения социальных феноменов: шкала Богардуса, шкала Лайкерта, шкалограмма Гутмана, метод Терстоуна, индекс Лазарсфельда, индекс Алфорда. Авторы вспомнили «единственный концептуальный эпоним» – теорему Томаса: «Если люди определяют ситуации как реальные, они реальны по своим последствиям».

Следующая немаловажная оговорка – так называемый «закон эпонимии Стиглера»: «Ни одно научное открытие никогда не называется именем того, кто его действительно сделал». Метод или открытие получают имя, как правило, много позже самого изобретения, часто после смерти своего создателя, и присваивается оно чаще всего не специалистами по истории мысли.

Но самое важное – «эпонимы ничего не говорят ни об авторе, ни о его времени, ни о его работах и теориях в целом. Любой студент-экономист знает про «эффект Слуцкого», но большинство не имеет понятия, кто он такой».

Так что присутствие классиков науки в качестве имен, присвоенных их (или кого-нибудь другого) созданию, вовсе не говорит о действительном присутствии классики в сознании студентов.

«Классическая статья – та, которую часто цитируют, но редко читают, в противоположность не классической статье, которую никогда не цитируют и никогда не читают».

Бен Олдройд, австралийский биолог

Другое дело – ссылки на их работы, на классические работы, вошедшие в золотой фонд науки. «Представление о классике формируется в обучении, а потом закрепляется или опровергается в исследованиях».

И. Савельева и А. Полетаев анализировали три американских вводных курса по экономике и обнаружили в них то же самое, что, согласно другим исследованиям, характерно для учебников по социологии и психологии: львиная доля ссылок в них приходится на последние научные работы, а на работы, упоминавшиеся в учебниках двадцатилетней давности, ссылок очень мало. То есть мало классики, поскольку последние научные работы не могут быть ею по определению. Креном в сторону текущих исследований особенно отличается психологическая наука. «При таком акценте на современность, – пишут американские исследователи, – не так уж удивительно, что лишь очень немногие книги выдающихся психологов прошлого упоминаются обычно во вводных курсах. Если эта тенденция сохранится, очень скоро в учебниках останется совсем мало классики, если вообще она останется».

«Мне не важно, кто пишет для страны законы или создает передовые научные труды, если я могу писать для нее учебники по экономике. Первое соприкосновение со знаниями обладает неоспоримым преимуществом, оставляя неизгладимый отпечаток на tabula rasa начинающего, находящегося в наиболее восприимчивом состоянии».

Пол Э. Самуэльсон

Это как с экологическими прогнозами: если кислород будет с такой же скоростью, как сегодня, исчезать, вытесняясь фреоном или еще какой-нибудь гадостью, мы все скоро задохнемся. Или должны были задохнуться уже лет двадцать-пятьдесят тому назад, но почему-то еще не задохнулись.

Но вот что обнаружили И. Савельева и А. Полетаев, всмотревшись внимательней в многочисленные ссылки на современные работы по экономике: «На самом деле все это источники конкретной информации – статистические справочники, юридические кейсы, описания конкретных случаев и способов государственного регулирования. Библиографические ссылки на собственно научные книги и статьи практически отсутствуют, о предшествующих работах – лишь упоминание фамилий давних авторов».

«На работы многих экономистов, живших до ХХ века, имеется впечатляющее количество ссылок. Означает ли это, что, например, у Давида Риккардо еще есть теоремы, которые до сих пор не были использованы? Это выглядит маловероятным. Однако в работах Давида Риккардо, Карла Маркса и Адама Смита могут быть поставлены проблемы, которые мы все еще пытаемся разрешить».

Гэри Андерсон, Дэвид Леви и Роберт Топлизон (1989)

Исследование учебников по психологии показало, что пять статей, на которые ссылались в более чем двадцати учебниках, были опубликованы за 20–30 лет до выхода учебников. «Можно предположить, что обычно требуется около 20 лет, чтобы статья была признана «классической» большинством авторов вводных учебников по психологии». Исследование было проведено в 1991 году; его повторили в 2007 году, и выяснилось, что пять наиболее часто цитируемых статей опубликованы уже не за 20, а более чем за 40 лет до выпуска учебников; четыре из пяти этих статей входили в первую пятерку и в предыдущем исследовании.

Наконец, в 2004 году все те же американские исследователи – Григгз, Проктор и Кук – анализировали все ссылки на книги в пятнадцати вводных учебниках по психологии, изданных в 1999–2002 гг. Нашлось пять книг, ссылки на которые присутствовали в четырнадцати учебниках. Одна ссылка – на стандартный справочник по диагностике психических расстройств, остальные – на классические монографии, то есть на книги, впервые изданные опять-таки более чем за 40 лет до публикации учебников (Бёрреса Скиннера, Эрика Эриксона, Абрахама Маслоу и Леона Фестингера).

«Разрабатывать вышедшие из употребления экономические теории/идеи столь же прибыльно, как возвращаться к отвалам заброшенных золотых приисков, когда новые поколения овладевают технологией, позволяющей извлекать оставшееся золото, добыча которого прежде была экономически невыгодна».

Ян Керр (2002)

«Этот феномен обнаруживается во множестве самых разных библиометрических исследований, – пишут И. Савельева и А. Полетаев, – в общем массиве ссылок удельный вес старых («классических») работ ничтожен, но среди наиболее часто цитируемых работ во многих случаях доминирует именно «классика», то есть работы, опубликованные десятилетия назад, но не утратившие свою значимость до сегодняшнего дня».

Короче говоря, ядро – наиболее устойчивую и важную часть учебных курсов, вокруг которой выстраиваются все остальные их части, – образуют именно классические работы. Зачем студентам эти в чем-то бесспорно устаревшие труды?

«Как образцы научной глубины, дерзости, проницательности или аргументированности», а также «для демонстрации влияния, которое они оказывают на современное состояние исследований». Эти образцы нельзя копировать; зато они демонстрируют, как формулируются сложные научные задачи и как красиво они решаются.

Экономист Кеннет Боулдинг пишет об этом: «Большая часть литературы, рекомендуемой студентам для чтения, является, мягко выражаясь, созданием умов, не достигающих пика возможностей человеческого интеллекта. Поэтому студент, который знаком только с рядовой литературой и заурядным интеллектом, не будет обладать представлением о потенциале человеческого разума».

Прибавьте к этому, что у студента появляется представление о конфигурации исследовательского поля, которую образуют именно труды классиков; что у него формируется навык чтения специальной литературы, он овладевает языком науки, способами аргументации, моделями и аналитическими схемами. В то же время «большинство статей, а возможно, и все статьи в последнем номере профессионального журнала не заслуживают внимательного чтения», утверждает Д. Стиглер, противопоставляя классике текущую научную информацию.

 

Классика для работы

Изучение ссылок на классические работы уже не в учебниках, а в профессиональных журналах подтверждает наблюдение Стиглера. Подавляющее большинство опубликованных работ вообще не удостаивается ни одной ссылки – до 80–90% статей по гуманитарным наукам и более половины в науках общественных. Еще какая-то часть получает ничтожное количество ссылок, часто это «самоцитирование». Есть работы, которые замечают и отмечают первые несколько лет после их опубликования, а потом внимание к ним довольно быстро сходит на нет. Наконец, есть небольшое число работ, количество ссылок на которые не уменьшается десятилетиями, а порой и начинает расти. В принципе, это и есть классика.

Но в каждый данный момент большинство ссылок приходится на действующих ученых – и обильное их цитирование не дает гарантии, что в дальнейшем кто-то из них непременно будет признан классиком. Известный экономист Уэсли Митчелл (1874–1948),  исследователь конъюнктуры и деловых циклов,  с 1914-го по 1932 год постоянно входил в пятерку наиболее цитируемых экономистов, но уже с середины 1930-х его популярность существенно уменьшилась. Так он и не стал классиком, хотя наверняка многим казался таковым в годы расцвета.

Число ссылок на классика может колебаться в зависимости от многих причин, в том числе и не имеющих никакого отношения к науке. Так, ссылки на Маркса были обязательны в советских научных работах по сути в любой дисциплине. Распад СССР и социалистического лагеря резко уменьшили обращение к его работам. Одновременно снизился интерес к нему и у западных исследователей (право же, не случайна эта одновременность). Популярность Толкотта Парсонса колебалась по другим причинам, связанным с научным содержанием его работ. Основатель структурно-функционального подхода в социологии, он был одно время настоящим властителем дум. Потом интерес к его теории снизился и число ссылок упало с 295 в 1982 году до 125 – к 1996 году.

Однако самым интересным в подобном классическом пируэте авторы книги находят то, что «с середины 1990-х годов относительное число ссылок на работы этих авторов держатся на стабильно высоком уровне и даже начало немного расти в последние годы. Как мы видим, широко распространенные слухи о смерти марксизма и структурного функционализма сильно преувеличены». Последние данные (в 2008 году специалисты насчитали 612 ссылок на работы Маркса и 219 – на работы Парсонса) заставляют многих ныне действующих ученых позавидовать классикам.

Бывали и случаи, когда классиком становились после многих лет почти полного забвения. Такова история сегодня бесспорного классика социологии, одного из главных персонажей на социологическом Олимпе, Георга Зиммеля. Он был популярен в 1920–30-е годы, потом несколько десятилетий довольствовался весьма скромным местом в научном пантеоне. «Историцисты» заинтересовались, как и почему это произошло, и привлекли внимание к его работам. Потом пришли «презентисты», заинтересовались уже самими работами, соотнесли их с современными теориями и пришли к единодушному мнению, что они имеют дело со случайно забытым классиком. Сегодня число ссылок на Зиммеля стабильно высокое.

Что, как выясняется, совсем не гарантирует действительное знакомство ученых с его трудами – как и знакомство многих ученых других наук со своей классикой.

В 1983 году Роберт Бродус, внимательно всмотревшись в ошибки, допущенные в ссылках, пришел к выводу: многие из этих ошибок никак нельзя отнести к опискам или типографским огрехам; они неумолимо свидетельствуют, что ссылавшиеся на классические труды этих трудов вообще не читали. Через двадцать лет исследование повторили с тем же результатом; в итоге появилась нашумевшая статья «Читай, прежде чем ссылаться»: новые исследователи утверждали, что ученые не читают большинство работ, на которые ссылаются.

Почему так грубо, с ошибками? Это как раз понятно: халтурщики. А вот зачем тогда вообще ссылаться?

Это не просто правила игры, по которым ты обязан продемонстрировать свою компетенцию (в отличие от «чайника», дилетанта, изобретающего вечный двигатель и приходящего в раздражение, когда ему предлагают что-нибудь почитать «по теме»). Это еще и «метка» принадлежности к сообществу, которое живет по таким правилам, способ подчеркнуть свою респектабельность и повысить статус (он, конечно, возрастает не в прямой пропорции к числу ссылок, это условие необходимое, но не достаточное для повышения статуса).

Кроме того, ссылки – своего рода вознаграждение, достаточно высоко ценимое учеными; классик социологии науки Мертон даже считал это важнейшим способом вознаграждения в научном сообществе и предполагал, что сославшийся на труды коллеги ждет от него ответного жеста, когда тот будет составлять свой аппарат ссылок к следующей публикации. Другая «концепция ссылок» (тоже вполне допускающая ссылку без знакомства с самим трудом) отсылает нас к средневековому способу апелляции к авторитетам как весомому аргументу в пользу своей работы. Однако во всех этих соображениях заставил усомниться весьма остроумным экспериментом исследователь Кронин. Он освободил одну из статей по психологии от всех ссылок и разослал ее в таком виде девятнадцати психологам, попросив их сделать ссылки везде, где они сочтут это нужным. Все, включая автора статьи, поставили почти совсем другие ссылки и часто в других местах. Разнобой свидетельствовал скорее о случайном наборе ссылок, чем о продуманном плане или хотя бы определенном намерении в их подборе.

Получается, ученым классические труды нужны на самом деле не для работы, а для профессионального самоутверждения или просто для приличия?

Не вполне так или даже совсем не так. Во-первых, все нынешние ученые так или иначе воспитаны на трудах своих великих предшественников и обучены смотреть на собственную работу с этой вершины. Во-вторых, они, можно сказать, живут с этой классикой, поскольку чаще всего сами заняты преподаванием. Наконец, триумфальное возвращение классиков на Олимп после некоторого забвения – лишь частный пример, ясно демонстрирующий, что содержательный потенциал классики никогда не бывает исчерпан до конца и может оказаться в высшей степени актуальным в любую минуту, предугадать которую невозможно.

 

Пособие: как не стать классиком, оставаясь автором выдающейся работы

Столь мажорное окончание предыдущей главки о непременном увенчании выдающегося ученого званием классика и непременным же возврате всеобщего внимания к его имени и работам, даже если оно на какое-то время ослабло, увы, несколько противоречит правде жизни. Механизмы не только успеха и признания, но и неудач, несбывшихся карьер при всех основаниях к тому, чтобы стать классиком, интересовали науковедов и в других частных случаях, и в принципе, в общем – как своего рода теория неудач в науке. Известный исследователь Роман Возняк даже создал список причин, по которым идеи кандидата в классики наверняка не будут приняты научным сообществом, а сам кандидат так и не удостоится лаврового венка.

1. Идеи, возникшие в «противофазе» господствующей в науке тенденции (эффект маятника).

2. Идеи, которые опередили свое время или (что чаще) для реализации которых еще не существует технологической базы (эффект несвоевременности).

3. Идеи, для применения которых не разработаны эмпирические методы (эффект метода). Это – о трагедии титанов, опередивших свое время: современники их почти не знали, потомки не помнят и только историки, откопав в древнем манускрипте описание будущей ракеты, вздохнут и восхищенно покрутят головой. Остальные «условия неудачи» уже не технологические или исторические (лучше родиться в свое время, а не раньше), но сугубо социальные и социально-психологические. Идут они от природы человека, который, как известно, грешен. Сообщество далеко не всегда эту греховность хотя бы сглаживает; часто – умножает.

4. Идеи, неспособные захватить или мотивировать учеников/последователей, или идеи тех, у кого нет ни тех, ни других (эффект бездетности).

5. Идеи, активно отклоняемые, систематически пересматриваемые или замалчиваемые наследниками, которые озабочены утверждением собственного приоритета (эффект Эдипа).

6. Идеи, которым в последующей литературе придали карикатурный облик, прибегнув к пропускам и упрощениям (эффект карикатуры).

7. Идеи, которые ассоциируются с проигранной дискуссией (эффект проигравшего).

Грустно. Впрочем, скорее впору радоваться, что, несмотря на все предпосылки, неудачи часто не случаются, и на наших полках теснятся классические труды великих предшественников.

Там найдется место и для новых.

«Восхваление древних авторов вытекает не из уважения к умершим, а из соперничества и взаимной зависти живущих».

Томас Гоббс

«Молодой экономист, внимательно вникающий в полемику былых времен, безусловно извлечет один урок, но может извлечь и два. Очевидный урок состоит в том, что, изучив предшествующие дискуссии… невозможно не испытать сомнений в верности или важности собственных идей. Куда более сложно усвоить урок, частично противоречащий первому и состоящий в том, что сдержанное, взвешенное и беспристрастное отношение к собственной теории сослужит плохую службу как этой теории, так и профессиональному статусу и материальному преуспеянию ее автора… Тем самым я поддерживаю епископа Стаббса, который сказал, что изучение истории иногда делает человека мудрее, но всегда делает его печальней».

Джордж Стиглер




 

Нашли опечатку?
Выделите её, нажмите Ctrl+Enter и отправьте нам уведомление. Спасибо за участие!