• A
  • A
  • A
  • АБВ
  • АБВ
  • АБВ
  • А
  • А
  • А
  • А
  • А
Обычная версия сайта
Важные объявления 1

"Между нашими университетами очень много общего": интервью проф. Яна Кусбера (Майнц) и проф. Елены Вишленковой (НИУ ВШЭ)

В НИУ "Высшая школа экономики" реализуется программа повышения квалификации и международных обменов, в ходе которой в университет приглашаются ведущие зарубежные специалисты, а наши сотрудники отправляются в западные университеты. На пересечении этих траекторий движения завязываются научные контакты, возникают исследовательские проекты и происходит обогащение дидактического опыта. После окончания курса лекций, который провел в магистерской программе «История знания в сравнительной перспективе» (совместная программа ИГИТИ и факультета истории) профессор Ян Кусбер (университет города Майнц, Германия) у нас появилась возможность расспросить его и замдиректора ИГИТИ Елену Вишленкову, которая вела занятия со студентами-магистрами в университете им. Иоганна Гутенберга в Майнце, об их впечатлениях.

 

- Елена Анатольевна, Вы несколько раз читали курсы лекций в Германии. Почему Вы выбрали именно эту страну?

- На самом деле не мы выбираем страну, в которой нам читать лекции. Это наши коллеги, западные профессора выбирают к кому обратиться с таким предложением. И к счастью, у нас в ВШЭ тоже появилась возможность приглашать наших коллег к себе читать лекции. Таким образом университетская мобильность перестала быть однонаправленной. Должна признать, что практика преподавания русской истории российскими профессорами мало распространена на Западе (я имею в виду не отдельные лекции или доклады, а семестровые курсы). И это потому, что многие зарубежные коллеги считают, что российские историки архаичны в своих представлениях об истории. Мешает контактам и языковой барьер. Всё-таки от историка требуется ораторское мастерство и его очень трудно продемонстрировать на выученном языке. Надо сказать, что иностранным языкам в Германии учат так, что английский – это второй родной язык. Для этого они приглашают преподавать в гимназии носителей языка и обязательно посылают школьников на учебу в англоязычные страны.

Описанная мной ситуация не относится к историкам ВШЭ. Дело в том, что в ИГИТИ и на факультете истории с самого начала собрались специалисты, которые уже имели опыт зарубежного лекторства. Например, Ирина Савельева является постоянным профессором Варшавского университета, Александр Каменский регулярно читает лекции в Америке и Англии, Павел Уваров – в Париже. Поэтому здесь создается иллюзия, что это норма для нашей страны. Но это далеко не так.

В Германии меня спасало то, что я преподавала историю русской графики, историю русского искусства, показывала, как складывались в Российской империи национальные и этнические идентичности и роль в этом визуальных образов. Поэтому говорила не только я, но говорили и изображения, визуальные репрезентации. Коллекцию фотокопий гравюр, табакерок, рисунков на ткани, скульптур, карикатур, лубков, изразцов, декоративной плитки XVIII-XIX веков я собирала в разных странах много лет. Она поистине уникальна. К тому же интерес к визуальным исследованиям у западных студентов очень большой. После этих лекций у меня сложились теплые отношения со слушателями. Мы поддерживаем их не только через письма. Есть бывшие студенты, которые теперь работают в России. Надеюсь, что полученные на лекциях знания и впечатления содействовали их решению приехать сюда.

- Имея опыт преподавания за рубежом, можете ли Вы сформулировать отличия российских студентов от иностранных?

- Мне кажется, что молодежь в наших странах мало чем отличается и внешне, и в манере поведения, и в открытости. Если говорить об отличиях, то сильно контрастируют люди старшего поколения. То ли тяжесть жизни проявляется, то ли с возрастом на лице, в движениях и поведении человека отпечатываются его мысли. В нашей стране довольно редко можно встретить мужчину и женщину среднего возраста, держащихся за руки и нежно смотрящих друг на друга. А в Германии я встречала такие пары очень часто. Или, что 80-летние люди по вечерам садятся в машину и едут на вечерний концерт в другой город. Дело не только в финансовых возможностях и здоровье. Я знаю людей и не богатых и не здоровых, но им всё любопытно, многого хочется, и они сохраняют какой-то детский интерес к миру. Психологическая старость у них начинается позже, чем у наших соотечественников.

Теперь о студентах. Во-первых, немецкие слушатели немного старше российских студентов. Во-вторых, они «заточены» на своё будущее и просчитывают для чего им нужен этот факультет, для чего на этом факультете им нужны именно эти лекции, а не другие. Они постоянно делают выбор: будут эти семинары плюс эти факультативы полезны для их предполагаемой работы, или буду ходить на этот факультет и еще на этот, чтобы была дополнительная специальность. Они думают о своем работодателе, о том, что он захочет увидеть в их дипломе: какие предметы и какие оценки. И они, конечно, стараются и стремятся от преподавателя получить максимум знаний и навыков. Иногда они буквально выжимают преподавателя вопросами. В Германии студенты почти не платят за образование. Поэтому я не могу сказать, что они так заинтересованы, потому что вложили много денег в свое обучение. В Америке студенты, действительно, вносят за учебу большие суммы. Для Германии объяснение скорее в том, что это – взрослость, ответственность за свою судьбу и общая ориентация общества на то, что человек окончивший школу – это взрослый человек, он должен заботиться о себе сам. Как правило, все студенты живут отдельно от родителей. К тому же среди немецких студентов много людей солидного возраста, пришедших в университет на переучивание.

Группа, с которой я работала, состояла из студентов-историков, прибывших в Майнц из разных европейских стран по программе Erasmus, а в Тюбингене это были студенты со славистской специализацией с факультетов филологии, теологии, истории и истории искусств. В одном случае мне пришлось перестраиваться на европеистов и больше знакомить их с историей России, организовывать компаративные исследования. А в другом случае я ориентировалась на различные специальности и давала задания интерпретировать визуальные образы с точки зрения искусствоведа, теолога, филолога и историка. Мне это очень помогло увидеть разные грани темы и написать книгу «Визуальное народоведение империи, или Увидеть русского дано не каждому». В предисловии к ней я выразила благодарность не только своим немецким коллегам, но и студентам Майнцского и Тюбингенского университетов.

 

- Профессор Кусбер, Вы в течение марта читали курс лекций по истории образования студентам историкам. Каковы отличия в организации исторического образования в ВШЭ от родного Вам университета города Майнц?

 

– Как и во всех старых университетах Германии, в Институте истории Майнцского университета в большом количестве учатся студенты, которые хотят стать учителями истории. Поэтому состав групп у нас отличается от группы с которой я работал в Москве: вместе со студентами, которые собираются работать в науке, здесь учатся и будущие учителя. Это, как мне кажется, первое важное отличие. Другое касается размеров групп: если в ВШЭ в каждой группе по 15 магистрантов, то у нас на занятиях сидят по 25–30 человек. Таким образом, каждый учащийся в ВШЭ получает намного больше внимания со стороны преподавателей. Что касается магистерских программ в Высшей школе экономики, то я с большим удовлетворением заметил, что студенты относительно рано выбирают себе тему для исследования и за время обучения в магистратуре очень глубоко погружаются в исследовательскую практику. И наконец, по моему впечатлению, у вас больший акцент делается на обучении с помощью примеров. В нашем университете бакалавриат ориентирован пока еще на передачу студентам обзорных знаний и обучение их теориям и методам, а в ВШЭ больше учат на образцах. Я думаю, что это преимущество – особенно, когда преподаватель много занимается с каждым студентом. В остальном же между нашими университетами очень много общего.

- В чем смысл обучения в магистратуре для немецких студентов?

- Магистратура – это, фактически, вступление в науку, в исследовательскую практику. Программы бакалавриата, которые организованы в Германии очень по-разному, все носят скорее общеобразовательный характер: там много непрофилирующих предметов и много вводных курсов. А в программах магистратуры обучение ведется уже с ориентацией на науку; студент должен приобрести хабитус ученого-исследователя: cформулировать вопросы по своей теме, научиться классифицировать методы и применять их к своей теме, строить аргументацию исторически и, кроме того, конечно, работать с опорой на источники и историко-герменевтические процедуры. Без такого подхода теория остается пустой. Если нам удастся вооружить магистрантов гуманитарных специальностей таким набором навыков, они пробьют себе дорогу и в науке, и за ее пределами.


Так случилось, что профессора Вишленкова и Кусбер являются специалистами по истории российского образования. В связи с этим мы задали им вопросы, связанные с тематикой их исследований.

- Елена Анатольевна, как Вы ощущаете себя в университете, будучи исследователем университетской культуры? Это помогает, защищает, предохраняет?

– Моя подруга-врач говорит, что знание медицины не защищает врача от болезней. Я могу повторить то же самое – не защищает, но ошибок делаешь меньше. Всё, что происходит в текущей университетской жизни, начинаешь видеть в широком временном контексте, понимать скрытые смыслы действий, спрятанные интересы, неочевидные намерения. Например, сейчас я руковожу группой исследователей, которая изучает историю университетского делопроизводства. Мы проследили процесс усиления документооборота в императорских университетах, вовлеченность преподавателей в отчетную работу, письменные технологии управления университетом со стороны министерства. Теперь мы можем сказать, к каким результатам приводят усиление бюрократического контроля, несдерживаемая потребность удостоверять документ документом, сокращение зоны доверия между администраторами и преподавателями, подмена качественной оценки научной работы количественными. Усиление контроля за образованием приводит к снижению его качества, а формального контроля за научной деятельностью – к ее стагнации. В этих зазорах появляются люди, которые пишут и публикуют статьи ради их количества, читают абы какие лекции ради часов. Самым уязвимым местом в университетской культуре России была и остается неразвитость репутационного сознания.

Мне как исследователю интересен масштабный проект создания в России университета нового типа – Высшей школы экономики. Как историку, мне важно зафиксировать и отследить механизмы его реализации. Поэтому на исследовательском семинаре истфака мои студенты вот уже второй год готовят вопросники, собирают информацию и проводят интервью с преподавателями и администраторами ВШЭ. Мы называем собранные тексты «альтернативным архивом». Одна из студенток в этом году пишет на его основе исследование «Ненаписанная история ВШЭ». В этом отношении я сама и мои студенты ощущаем себя в университете в условиях полевой работы. Надеемся, что ее результаты помогут администрации нашего университета корректировать процесс и избегать «исторических», то есть характерных для истории российских университетов, ловушек.

- Профессор Кусбер, как Ваш исследовательский опыт участвует (помогает) в Вашей административной деятельности в университете?

–Только в самом широком смысле. Ведь и факультеты, и администрации институтов и университетов – это не  организации, работающие по чисто рациональным принципам. Люди, которые работают в них, равно как и студенты, имеют различные взгляды, интересы, происхождение, жизненный опыт. Это – антропологическая константа, как становится понятно, когда вы посмотрите на историю университетов России и Германии в XIX веке. Это неизбежно ведет к конфликтам, с которыми ответственные научные менеджеры должны уметь справляться.

При этом важный урок можно извлечь из истории университетов и тех, кто в них работал: в XIX в. профессоров тоже заботила не только «чистая» наука, но также влияние, власть и престиж, как внутри учреждения, так и за его пределами.

Отношение к политике всегда было актуальной темой: например, давнюю, вековую традицию имеют сетования на реформы в университетах, которых требовало государство, но которые не отвечали специфике науки. В этом отношении только история университетов может научить нас сохранять спокойствие при нынешних реформах – идет ли речь о Болонском процессе или о реорганизации научных исследований.

И, наконец, третий аспект: в последние десятилетия мы наблюдаем, как с появлением новых программ, в особенности магистерских, постепенно возникают новые научные дисциплины. Это во многом напоминает процессы дифференциации конца XIX и начала ХХ века, когда науки отделялись друг от друга (не в последнюю очередь под действием политического контекста) и вызвали волну инноваций. Ведь Макс Вебер был одним из со-основателей социологии как науки. Кроме того, мы сейчас наблюдаем, например, развитие исторических наук о культуре. Это вызывает сопротивление со стороны уже закрепившихся дисциплин, и оно также имеет свою традицию в истории университета. Знание этого позволяет и тут чувствовать себя несколько спокойнее, выступать в качестве аналитика.

Почему важно и как нужно изучать историю университетов?

– История университетов сразу в нескольких отношениях представляет область, достойную изучения. Как общество организует процессы обучения и исследований? Как оно институционализирует науку? Кому оно позволяет участвовать в образовательной и исследовательской деятельности? Ответы на эти вопросы говорят нам многое о самом обществе. Поэтому изучать надо не историю университета как абстрактной идеи, а историю университетов, всегда – в контексте и всегда – с учетом точки зрения участников. Средневековые университеты с их отношениями между учителем и учеником и рыхлой институциональной организацией породили специфическое понимание того, кто такие ученые и студенты. Иезуитские университеты раннего Нового времени исходили из своей собственной философии, и без учета Контрреформации их трудно понять. Немецкие реформированные университеты конца XVIII–начала XIX столетия возникли не из абстрактного академического идеала: они возникали в конкретных политических ситуациях. Участники их создания действовали не только внутри университетов, но и за их стенами. Это же относится и к университетам Российской империи, и – вновь с другим знаком – к советским. Это также относится и к германскому университету «мандаринов», как описал его Фриц Рингер, и к демократизированному университету в Европе, созданному людьми 1968-го года. История университетов, таким образом, может изучаться с использованием подходов и истории культуры, и социальной истории, и институциональной, но она является и объектом для исторической антропологии. А если изучать содержание университетских знаний, то это может быть и история идей. Каждый из этих подходов имеет право на существование, если применять его, не закрывая глаза на остальные. Я заметил такую тенденцию: новейшую историю университетов часто изучают – каков бы ни был методологический подход – на одном примере для всей страны или, в лучшем случае, описывают несколько таких примеров и считают, что этим она и исчерпывается применительно к тому или иному обществу. Мне же представляется, что тут интересные результаты и приращение знания обещает скорее комбинация историко-компаративного исследования и методов histoire croisée.

 


 

Нашли опечатку?
Выделите её, нажмите Ctrl+Enter и отправьте нам уведомление. Спасибо за участие!
Сервис предназначен только для отправки сообщений об орфографических и пунктуационных ошибках.